Смотреть дальше…

Безусловно, институт семьи в Древнем Риме имел свою ценность. Однако качество отношений внутри семьи всё же отличалось от более поздних христианских семейных традиций. Вот, к примеру, в одной из современных статей говорится следующее:
«В царствование Тулла Гостилия Гораций, одержав важную для Рима победу над альбанцами Куриациями, осуждает и казнит собственную сестру за неправедную, по его мнению, любовь, а отец их одобряет такую расправу (D. H., III, 21, 6; Liv., I, 29, 6). Жизнь и смерть женщины, таким образом, находится в руках не только отца, но и братьев. Женщина не принимается во внимание при составлении завещаний, как в случае с отцом Тарквиния Старшего Демаратом, который не оставил своей невестке и, следовательно, не родившемуся тогда еще внуку никакого наследства (Liv., I, 34, 2—3). Наконец, Гайя Цецилия участвует в «общественной жизни» Рима, но сама быть царицей не может (Plut., Q. R., 36). Женщина, оставшись вдовой, теряет право называться mater famiilias, так как этот «титул» обеспечивал ей (при наличии детей) только муж, pater familias.
Положение женщины в римском обществе, как видим, достаточно бесправно12, и речь, безусловно, может идти уже о патриархальной семье. Возвращаясь же к ситуации с Гайей Цецилией, выскажем предположение, что ее роль в римской жизни как раз и объясняется принадлежностью к царской семье, в которой она является mater familias.
Уже упоминалось, что отец в патриархальном обществе волен судить свою дочь и даже обрекать ее на смерть. Однако с глубокой древности в Риме существовал закон, разрешающий отцу продавать собственных сыновей. Нума внес в него уточнение, согласно которому продать сына можно лишь три раза, после чего он переставал подчиняться отцовской власти (Plut., Numa, XVII; tab. XII, IV, 2). Отпрыск, оскорбивший отца до слез, по достаточно древним установлениям, должен быть убит (Fest., Plorare). Очевидно, что авторитет отца семейства был высок, поддерживался общественным «законодательством»; pater familias имел неограниченную власть не только над дочерьми, но и над сыновьями».
(http://ancientrome.ru/publik/article.htm?a=1290284838)

Любимая многими либералами идея о том, что для Церкви было бы лучше, если бы в 4-м веке она бы осталась в стороне от государственных имперских дел, несостоятельна уже хотя бы потому, что сама возможность что-либо таком духе заявлять есть следствие гуманистического восприятия мира, которое само по себе имеет место быть именно благодаря существованию так называемых «христианских ценностей» в общественном сознании как таковом.
Не поменяйся при Константине Великом основная идейная картина мира в границах тогдашней Римской империи с языческой на Библейскую, по меньшей мере, не произошло бы следующего:
— отмены рабства;
— изменения положения женщины (больше прав)
— изменения статуса семьи (начинает рассматриваться как действительная ценность, верность супругов друг другу становится необходимой для обоих супругов)
— изменения статуса детей (жизнь ребенка, в том числе – новорожденного, приобретает определённую ценность)
— расширения самой возможности спасения для всех подданных (при вхождение в Церковь)
— определения понятия «личность» и сакрализация этого понятия (в процессе широких догматических дискуссий)
— Вселенских соборов, созываемых и обеспечиваемых императорами, без чего были бы невозможны догматические споры вселенского же масштаба и становление догматического богословия
— становления Европейской цивилизации как таковой.
Ко всему этому краткому перечню можно добавить еще и следующее. Если бы Римская империя так и осталась бы языческой во всех отношениях, а Церковь бы предпочла оставаться в катакомбном (подпольном состоянии), то при последующем появлении и экспансии ислама, как живой религиозной силы, имеющей на вооружении идею завоевания всего мира, этот самый мир легко стал бы исламским, поскольку в идейном плане противопоставить было бы просто нечего. Не знаю, что стало бы тогда с Церковью и влачила ли бы она ещё своё существование, но уж нынешних либерально мыслящих популистов точно бы не было, потому как известно, каково отношение ислама к так называемым демократическим ценностям.

«Кто порицает, тот должен быть выше всякого порицания. Кто осуждает других, тому нужно, чтобы не осуждали его собственные его дела».

«Не люби слушать о чужих падениях, чтобы и твой грех не был выслушиваем всеми».

«Не склоняй слуха своего к речам срамным, чтобы не осквернился ум твой. Как не полезен дым для глаз (Притч. 10,26), так и срамное слово вредно душе».
преп. Ефрем Сирин.

Перечитывая некоторых авторов, пишущих об эпохе догматических споров (время вселенских соборов), заметил любопытные аргументы оппонентов небезызвестного ересиарха Аполлинария относительно «самодержавности» ума как такового. Аполлинарий как известно, утверждал, что ум как таковой настолько самостоятелен (самодержавен) что два ума в одном и том же Христе никак ужиться бы не смогли, человеческий, мол, всё равно перетягивал бы одеяло на себе, почему и во Христе человеческая природа якобы воспринята с замещением человеческого же ума – Божественным, Христовым. Ну, то есть Христос по человечеству оказывается безумен. Критики Аполлинария, наряду с другими аргументами, вполне справедливо замечали, что, если уж Сам Христос не мог справиться в Себе с человеческим умом и был вынужден замещать его, то что уже говорить про человека? Как человек, изначально имея в себе столь самостоятельный ум, может обрести ум Христов, если его собственный ум настолько самостен, что даже Христос не смог его в Себе сочетать? На самом деле это и впрямь вопрос практической веры: научиться жить так, чтобы главенствовал ум Христов, а человеческий находился в подчинении, соработчничестве. Иначе говоря, та самая синергия и есть главный принцип. Образец этого явлен во Христе, в ком божественное и человеческое сочетается «неслитно, нераздельно, неизменно, непреложно». Тот же Аполллинарий заместил часть человеческой природы во Христе и, тем самым, явился одним из предтеч монофизитства. Разрыв между Божественным и человеческим в таком случае непреодолим и Христос, как Богочеловек, остается вещью в себе. Опыт же христианских святых говорит совершенно об обратном: человеческий ум вполне может сочетаться с Божественным, если человек сам этого захочет.
«Добрый человек есть как бы мысль Божия, и ум, изыскивающий тайное, есть пророк для тех, кои нуждаются в нём» (преп. Ефрем Сирин)

Из комментариев на YouTube: «Если бы я увидел художественный фильм с таким сюжетом, не зная, что он основан на реальных событиях, я бы сказал «Ну что за бред сняли! Как такое может быть? Как капитан не вылетел полностью, как они смогли его удержать, как он смог выжить, и еще многое как…»Я бы просто смеялся над нелепостью этого фильма. Но это было на самом деле. Притом вторая часть про систему обслуживания самолётов поразила не менее, чем первая».
Мужество экипажа в этой не придуманной и реально катастрофической ситуации, действительно, поражает. Интересно, что наиболее шокирован происшедшим оказался даже и не сам командир, вывалившийся за борт, но тот, кто его всё время удерживал за ноги (здесь можно сказать, что с нравственно-духовной точки зрения страх за другого-гибнущего может, порой быть, сильней страха самого гибнущего; так Христос ценой своей крестной жертвы удерживает нас в жизни, чтобы мы не оказались за бортом этой жизни навсегда).

«Старец Порфирий Кавсокаливит, например, говорит, что надо всегда и везде побеждать любовью. То есть, скажем, не бороться с бесом блуда, а возлюбить целомудрие, не бороться с многоспанием, а полюбить утреннюю свежесть, полюбить восход солнца, пение птиц. И тогда человек очень легко побеждает какие-то страсти, он идёт вперед, он не останавливается, потому что у него есть цель, он бежит к этой цели».
Действительно, это очень верно. Сама борьба с грехом должна осуществляться не ради борьбы, но ради Христа, ради нахождения общения с Богом. Как священник, я неоднократно замечал, что бывают случаи как раз таки своего рода одержимости самой борьбой: «Я борюсь-борюсь, но ничего не получается, все повторяется вновь и вновь» — причем, в этой самой «борьбе» «Я» оказывается на первом месте, а Бог где-то на последнем. Даже и не «Господи, помоги, мне…» , но именно что «Я борюсь!». Однако, когда «Я» на первом месте это уже очевидная причина неизбежного поражения. На первом месте должен быть Бог, а не сама по себе борьба. Цель и смысл жизни христианина не отрицательная, но – сугубо положительная: любовь Христова.

«Пионерская правда», 14 марта, 1938 года:

Христос своей смертью побеждает смерть. В советской религии для осуществления жизни нужно убивать… других, а то и своих.

Страсть сребролюбия – грех вполне «апостольский», потому как в Евангелии мы видим, что Иуда, по всему, преткнулся именно об эту свою страсть, имея при себе ящик для сбора пожертвований (кстати говоря, почему-то апостолы совсем от этого ящика не отказались – видимо всё же нужен был, имели апостолы и свои материальные нужды да и благотворительность им, как видно, тоже была не чужда). Как известно, образ действия страстей в человеке не меняется – летят самолеты и ракеты, земной шарик покрылся всемирной паутиной и т.д., но если дается власть страстям, то следствия все равно будут соответствующими – пленение страстью и диаволом, который через страсти и действует, нападает. Так, один из блогеров в контексте обсуждения современных «острых тем» приводит известные ему примеры ухода из современного монастыря (последовательно, а не одновременно) двух монахов-экономов, которым пришлось какое-то время ворочать миллионами. Ну, наворочались, потом монашество сложили, женились и т.д. Вероятно, ничего удивительного в этом нет. Монах-«строитель», молодой и что, называется, духовно не обстрелянный, как вообще может понести настоящую брань против собственных страстей, если его почти сразу по приходу в монастырь ставят на миллионы? Нас вообще всех, все наше общество с начала девяностых годов, выражаясь вульгарным языком, «поставили на бабло». Дух сребролюбия это, выражаясь опять же не по-русски, основной идейный тренд последних двадцати с лишним лет. Мы все от него в той или иной степени зависим. В этом смысле вообще, если взять образ монастырской жизни этих лет в России, то это получается очень и очень серьёзное искушение для тех, кто прямо к стройке и деньгам причастен. То есть, без ящика, как и у апостолов, не обойтись, не строить нельзя (вон сколько руин отдали!), а в то же время где взять столько искушенных строителей, стойких перед духом сребролюбия, не потенциальных иуд (и зачем самого-то Иуду в евангельской истории на это послушание определили, вероятно, надеялись, что устоит)? Тем более, после прошедших советских времен, когда ищущие монашеского жития в основном были все неофиты и романтики?

Правильный ответ…